От разгрома Наполеона до противостояния XXI века: почему крупнейшие мировые державы уже более двухсот лет пытаются ограничить влияние России.
После начала российско-украинского конфликта в общественной дискуссии всё чаще звучит вопрос: почему вокруг России столько противостояния? Почему против неё направлены усилия крупнейших мировых держав, а события на постсоветском пространстве неизменно приобретают глобальный масштаб? Корни противостояния России и Запад уходят в начало 19 века.
Появление страны-парадокса
После поражения Наполеона европейцы столкнулись с новой геополитической реальностью в лице страны-парадокса. Крупнейшая армия Европы численностью более 600 тысяч человек вторглась в Россию, по факту выиграла генеральное и единственное сражение под Бородино, вошла в Москву и всё равно проиграла войну.
Внезапно выяснилось, что далеко на восток распростерлась страна, которую невозможно победить по привычным европейским правилам. Огромные пространства, ресурсы, устойчивость государственных институтов и способность общества мобилизоваться перед лицом внешней угрозы превратили Россию в фактор, который отныне приходилось учитывать при любом разговоре о будущем Европы. Испугаться такого соседа было вполне естественно: из России вернулись не более 50 тысяч солдат – все, что осталось от великой Наполеоновской армии.
Причиной поражения стали не только огромные расстояния и проблемы со снабжением. Впервые армия завоевателя столкнулась с сопротивлением, которое не ограничивалось регулярными войсками. После Бородинского сражения война всё больше приобретала народный характер. Партизанские отряды, действия местного населения, разрушение инфраструктуры и постоянное давление на коммуникации противника превратили продвижение армии Наполеона в борьбу на истощение.
Отступление армии Наполеона в 1812 году, неизвестный художник, Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи
Тут надо сделать художественное отступление – огромную армию, шедшую общим потоком, на обратном пути раздирали на части малые мобильные группы из небольших и средних воинских подразделений (тогда назывались «партии»), а также отрядов крестьян, которые быстро нападали, грабили и так же быстро прятались. Ничего не напоминает?
Для европейских элит это стало серьёзным потрясением. Именно после наполеоновских войн в британской политике окончательно укрепилось стремление не допустить появления на континенте державы, способной объединить ресурсы Европы и Азии. Британское могущество строилось на контроле морских путей, мировой торговли и колоний. Любая сила, способная объединить ресурсы огромного континентального пространства, неизбежно становилась вызовом этой системе.
Отгрызать по краям
На протяжении XIX века Лондон последовательно выступал против усиления любой континентальной силы — сначала наполеоновской Франции, затем Российской империи, позднее объединённой Германии, — стремясь сохранять баланс сил и не позволять никому получить решающее преимущество на материке.
С Россией ситуация оказалась сложной. Францию удалось остановить военным путём. Германия была ограничена балансом европейских государств. Россия же обладала тем, чего не было у других претендентов на континентальное лидерство: огромной территорией, практически неисчерпаемыми ресурсами и стратегической глубиной, которая делала её крайне устойчивой к внешнему давлению.
Именно поэтому в течение XIX века всё большее значение приобретала не политика прямого противостояния России, а политика ограничения её возможностей. Так началась знаменитая “Большая игра” в Центральной Азии, еще ее часто называли “Война теней”. Британия стремилась не допустить продвижения России к Индии — главной жемчужине своей колониальной империи, а также препятствовать укреплению её позиций на Балканах, Ближнем Востоке и в районе проливов.
Постепенно сформировался принцип, который впоследствии переживёт и саму Британскую империю: не допускать объединения России с другими крупными центрами силы Евразии и по возможности ограничивать её влияние на соседние регионы, другими словами – отгрызать по краям.
Русский ответ на русский вопрос
Одним из наиболее влиятельных представителей этой школы стал британский географ и политик Хэлфорд Маккиндер. В начале XX века он сформулировал концепцию «Хартленда» — центральной части Евразии, контроль над которой потенциально открывает путь к мировому господству. Для морских держав главный вывод был очевиден: не допустить объединения ресурсов Европы и внутренних пространств Евразии посредством России.
Однако настоящий масштаб проблемы западные державы осознали лишь после Второй мировой войны. Если победу над Наполеоном ещё можно было объяснить пространством, климатом и особенностями ведения войны, то разгром Третьего рейха заставил взглянуть на Россию — теперь уже в лице Советского Союза — совершенно иначе.
СССР не просто выдержал удар крупнейшей военной машины Европы. Он сумел эвакуировать часть промышленности за Урал, восстановить производство в условиях войны, сформировать новые армии, а затем не только освободить собственную территорию, но и взять Берлин. К 1945 году советские войска контролировали значительную часть Восточной Европы, а через несколько лет Советский Союз стал второй ядерной державой мира. В этом материале мы не будем обсуждать ту цену, которую пришлось заплатить стране, но помнить об этом надо.
Для западных элит это означало, что русский вопрос, впервые проявившийся в 1812 году, не исчез, а наоборот приобрел новые масштабы. Огромное евразийское государство вновь доказало способность выдерживать колоссальные потери, мобилизовывать ресурсы на пространствах от Балтики до Тихого океана и выходить из крупнейших войн мира не ослабленным, а усилившим своё влияние. Если Российская империя после победы над Наполеоном воспринималась как великая держава, то Советский Союз после 1945 года превратился в полноценный альтернативный центр мировой силы.
Старая тактика в мировом масштабе
После Второй мировой войны центр западного мира окончательно переместился из Лондона в Вашингтон. Британская империя, ещё недавно контролировавшая четверть земного шара, стремительно теряла колонии и возможности самостоятельно влиять на мировые процессы. Однако вместе с ролью мирового лидера Соединённым Штатам досталось и значительная часть британского геополитического наследия.
Если для Лондона главной задачей было не допустить появления на континенте державы, способной объединить ресурсы Европы и Азии, то для Вашингтона эта задача приобрела ещё больший масштаб. К середине XX века Советский Союз контролировал половину Европы, обладал крупнейшей сухопутной армией мира, ядерным оружием и огромным промышленным потенциалом. Более того, впервые в истории государство, занимающее центральную часть Евразии, стало претендовать не только на региональное, но и на глобальное влияние.
Практическим выражением этой политики стала стратегия сдерживания. Создание НАТО, сеть военных союзов США в Европе и Азии, поддержка государств, расположенных по периметру советских границ, — всё это являлось частью одной долгосрочной задачи: не допустить превращения советского евразийского пространства в доминирующий мировой центр силы.
Особое внимание уделялось двум направлениям. Первое — не допустить устойчивого союза между Россией и Германией, который объединил бы германские технологии и промышленность с российскими ресурсами и пространством. Второе — не позволить сформироваться стратегическому союзу между Россией и Китаем, способному создать крупнейший экономический и демографический центр мира.
По сути, Холодная война стала продолжением старой британской логики в новых условиях. Изменились масштабы, изменились инструменты и изменился лидер западного мира. Не изменилось главное — стремление не допустить появления единого евразийского центра силы, способного самостоятельно определять правила мировой политики.
Наследники Большой игры
Оглядываясь назад, трудно не признать, что эта стратегия во многом оказалась успешной. Советский Союз распался. Германия и Россия оказались разведены по разным политическим и экономическим системам. Большинство государств Восточной Европы вошли в НАТО и Европейский союз. Значительная часть постсоветского пространства превратилась в арену конкуренции различных центров силы.
Не менее важно и другое. Несмотря на периодические сближения Москвы с Берлином и Пекином, ни российско-германский, ни российско-китайский союз в том виде, которого опасались геополитики XIX и XX веков, так и не сформировался. Более того, значительная часть государств, исторически входивших в сферу влияния России, за последние десятилетия либо сократила уровень взаимодействия с ней, либо стала объектом борьбы за влияние между различными внешними игроками.
По сути, стратегия ограничения российского влияния, сформировавшаяся ещё в британскую эпоху и получившая развитие в период американского лидерства, действует до сих пор. Меняются государства, идеологии, экономические модели и политические режимы, но сама логика остаётся удивительно устойчивой: не допустить превращения евразийского пространства в единый центр силы под доминирующим влиянием России.
Политическая карикатура конца XIX — начала XX века
Тёплые моря и старые маршруты
Если внимательно посмотреть на российскую историю последних трёхсот лет, становится заметна одна закономерность. Практически все крупные внешнеполитические конфликты России так или иначе были связаны с вопросом выхода к морям и международным торговым путям.
Балтийское направление определяло политику Петра I. Черноморское направление стало одним из главных приоритетов Екатерины II. Борьба за проливы, Балканы, Кавказ, Центральную Азию и Ближний Восток проходила через всю историю Российской империи и Советского Союза. Причина проста: огромная континентальная держава неизбежно стремится получить надёжный доступ к мировым рынкам и коммуникациям.
Поэтому Сирия, Турция и Иран являются для России не случайными партнёрами и не временными сюжетами международной политики. Сирия обеспечивает присутствие в Восточном Средиземноморье. Турция контролирует черноморские проливы. Иран связывает Россию с Индийским океаном через международный транспортный коридор «Север — Юг». Именно поэтому любое усиление российских позиций на южном направлении неизменно вызывает повышенное внимание внешних игроков.
Если посмотреть на карту современных кризисов, то становится заметно, что практически все они проходят через те же самые районы, которые британские стратеги считали ключевыми ещё в XIX веке. Меняются названия государств, меняются политические режимы, но география остаётся удивительно постоянной.
Меняются президенты, не меняются интересы
В общественной дискуссии регулярно возникает надежда, что очередная смена власти в Соединённых Штатах или Европе приведёт к радикальному изменению отношений с Россией. Однако история показывает обратное.
За последние сто лет в Белом доме сменились десятки президентов. Менялись партии, политические лозунги и внешнеполитические приоритеты. Но независимо от того, кто находился у власти — республиканцы или демократы, — фундаментальные интересы американской внешней политики оставались удивительно стабильными.
Слишком многое определяется не личностью конкретного политика, а географией, экономикой и стратегическими интересами государства. Именно поэтому идеи Маккиндера пережили Британскую империю, а стратегия сдерживания пережила Холодную войну. В разные периоды она могла ослабевать, менять формы и инструменты, но неизменно возвращалась в обновлённом виде.
По этой причине происходящие сегодня процессы правильнее рассматривать не как результат решений отдельных лидеров, а как продолжение долгой исторической линии. В её основе лежит всё тот же вопрос, который возник ещё после поражения Наполеона: сможет ли на пространстве Евразии появиться самостоятельный центр силы, способный проводить собственную политику без оглядки на внешние центры принятия решений.
Другими словами, сможет ли Россия сформировать вокруг себя круг государств, для которых сотрудничество с ней окажется не актом политической лояльности, а осознанным и долгосрочным выбором, основанным на совпадении интересов. Именно от ответа на этот вопрос во многом зависит, останется ли Евразия пространством конкурирующих внешних влияний или со временем превратится в самостоятельный мировой центр силы.
Реалполитик сильнее симпатий
Однако любые прогнозы относительно будущего Евразии следует делать осторожно. Даже самые близкие партнёры России в конечном итоге руководствуются прежде всего собственными интересами, которые могут меняться вместе с международной обстановкой. Мировая политика редко строится на благодарности, симпатиях или памяти о прошлых союзах. Чаще всего государства руководствуются собственными интересами.
Показателен пример Сербии. Несмотря на историческую близость к России и память о событиях 1999 года, Белград постепенно интегрируется в европейское пространство. Сербские политики всё чаще открыто говорят о том, что приоритетом остаются интересы самой Сербии, даже если ради этого придётся принимать решения, не совпадающие с ожиданиями Москвы.
Не менее показателен и Иран. На протяжении десятилетий он оставался одним из наиболее последовательных противников американской политики на Ближнем Востоке. Однако даже здесь нельзя исключать изменений. Если Тегеран получит гарантии безопасности, доступ к инвестициям и возможность снять часть санкционного давления, он будет рассматривать такие предложения прежде всего через призму собственных интересов, а не исторических обид.
То же самое относится и к другим государствам. Союзы возникают и распадаются. Вчерашние противники становятся партнёрами, а вчерашние союзники расходятся в разные стороны. История знает множество подобных примеров.
Именно поэтому для России недостаточно рассчитывать на благодарность, память о прошлом или культурную близость. Любое долговременное влияние возможно только тогда, когда сотрудничество оказывается выгодным обеим сторонам. В этом смысле реалполитик действует одинаково для всех — и для друзей, и для противников.
У великой страны и враги великие
История редко бывает прямолинейной. Россия побеждала и терпела поражения, расширялась и отступала, переживала периоды подъёма и тяжёлых кризисов. Но на протяжении более двух столетий сохраняется одна удивительная закономерность: крупнейшие мировые державы неизменно рассматривают её как фактор, способный изменить баланс сил далеко за пределами собственных границ.
Можно по-разному относиться к российской политике, спорить о её успехах и ошибках, обсуждать решения отдельных руководителей. Однако сам масштаб противостояния говорит о многом. Малые государства редко становятся объектом долгосрочных стратегий мирового уровня. Ради них не создают военные союзы, не перестраивают торговые маршруты и не выстраивают геополитические конструкции на десятилетия вперёд.
Поэтому главный вывод оказывается достаточно простым. Если борьба вокруг государства продолжается поколениями, если его соседи, партнёры и противники постоянно оказываются в центре мировой политики, значит, речь идёт не просто об одной из стран мира. У великих стран и враги великие.
