Протесты в Иране, похищение президента Венесуэлы, захват российского танкера: почему молчание Москвы и выдержка Пекина начали давать трещину
Внешняя сдержанность Москвы долго выглядела как осознанная стратегия. После бурных лет противостояния с Байденом Кремль в спорных ситуациях с Трампом предпо читал паузы, недосказанность и демонстративное хладнокровие, выражая уважение к американскому партнеру.
Поэтому резкость, прозвучавшая в комментариях всегда выдержанного Георгия Бовта, политического обозревателя и члена Совета по внешней и оборонной политике, означает, что прежде скрываемая тревога в российских высших сферах теперь выходит в публичное экспертное поле. Связка имени Трампа с делом Джеффри Эпштейна в комментарии Бовта — это не сплетня, а политический сигнал о том, что чаша российского терпения наполнилась до предела.
Американский прессинг
Рассмотрим недавние факты. История с похищением президента Венесуэлы — это попытка США взять под контроль её нефть, чреватая для России прямыми (вложения в Венесуэлу) и косвенными (цены на нефть) финансовыми потерями. Захват танкера под российским флагом подтвердил, что американская юрисдикция и силовой ресурс применяются без оглядки на международное право. Для Москвы это болезненно и само по себе (потеря лица), и как прецедент — сигнал, что так будет и дальше.
Но Венесуэла — ещё цветочки. Проблема Ирана касается безопасности Евразии. Через Иран проходят ключевые транспортные и энергетические коридоры: Каспий — Персидский залив, альтернативные маршруты в обход Суэцкого канала, перспективные логистические ветки для Средней Азии. Если США всерьёз вмешаются во внутренние дела Ирана, это может привести либо к успешной смене режима на проамериканский, либо к полной дестабилизации страны и всего региона.
Проамериканский разворот Тегерана автоматически меняет баланс сил для стран Средней Азии, которые традиционно лавировали между Москвой, Пекином и Западом, в пользу Запада. Запад получает морские ворота в Среднюю Азию, которые в то же время становятся барьером для России и Китая. Для России это означает потерю выхода к Индии маршрутом «Север—Юг» (он же «Афанасий Никитин»).
Если же события пойдут по сценарию хаоса с бармалеями (как в Ливии или Сирии), то нужно помнить о российско-казахстанской границе протяжённостью 1,8 тысяч километров. Граница пористая, потому что слабо охраняемая. Любая дестабилизация автоматически превращает её в уязвимость: миграционные потоки, наркотики, радикальные группы и т.п. Именно поэтому в Москве так болезненно реагируют на сценарии вмешательства Запада в иранские дела.
Что касается внутренней ситуации в Иране, то протесты 2022 года уже привели к ослаблению ряда идеологических ограничений, в том числе в вопросе обязательного ношения хиджаба (КП писала об этом).
Нынешние протесты от прежних отличаются мотивацией и составом: в неё активно вовлечён «базар» (торговцы и мелкий бизнес, составлявшие фундамент социальной устойчивости), попавший в сложное положение из-за высокой инфляции. Это качественное изменение протеста.
Когда недовольство выходит за рамки студенческой среды и городской интеллигенции, у режима ещё более сужается пространство для манёвра. Жёсткий ответ силовиков случился не от хорошей жизни.
Почему занервничали в Пекине
Иранские дела касаются и китайских интересов. Иран — ключевое звено на Шелковом пути и поставщик дешевой нефти, а потенциально — и газа. Распад Ирана представляет такую же головную боль для Китая, что и для России, в связи с проблемами Синьцзян-Уйгурского автономного округа Китая.
Синьцзян (само слово означает «новая провинция») окончательно вошёл в орбиту китайского государства сравнительно поздно — в XVIII веке и остается не вполне ассимилированным. Коренное население региона — уйгуры, а также казахи, киргизы, таджики, дунгане — культурно связаны с Центральной Азией.
Уйгурские боевики подавлены в Китае, но очень активны в Сирии. Дестабилизация Средней Азии добавит проблем Китаю в регионе, который ещё недавно называли «Восточным Туркестаном».
При этом Пекин, несмотря на усиление в последние десятилетия, избегает прямого военного вмешательства, тем более вдали от своих границ. Его инструменты пока что — инвестиции, санкционное давление, контроль над критически важными ресурсами, такими как редкоземельные металлы. Опыт торговой войны с США показал: экономические рычаги для Китая зачастую эффективнее авианосцев.
Американская сторона добавляет неопределённости собственной внутренней борьбой. Демократическая партия расколота между старым истеблишментом и новым левым крылом, не имея общепризнанного лидера. На этом фоне у республиканцев есть шанс, а внешняя политика становится инструментом внутриполитической мобилизации. Давление на Иран, жёсткая линия в Венесуэле, резкие заявления Трампа — всё это демонстрация силы перед промежуточными выборами.
Проблема в том, что интересы России и Китая в Иране настолько важны, что они не могут не ответить на прямое американское вмешательство. Ну а куда может завести конфронтация — неясно; отсюда и нервозность. Поэтому и США, скорее всего, вряд ли решатся на резкие действия под боком Китая и России.
Начало года выдалось бурным. А тут и эрозия неформальных соглашений в Анкоридже, американская активность за пределами западного полушария, нестабильность в Иране на фоне стратегического выжидания Китая.
Старая архитектура безопасности ещё формально существует, но уже не работает. А в такие периоды даже такие сдержанные игроки, как Россия, начинают говорить громче — просто потому, что молчание становится опаснее слов.
