Книга перемен по просьбе читателей приводит свой сравнительный анализ двух
операций — Россия/Украина и США/Иран
Когда сравнивают две операции — Россия/Украина и США/Иран — чаще всего говорят о риторике: заявлениях и формулировках. Но риторика — это уже следствие. Основа любой кампании лежит глубже: в целях, задачах, исполнении, ресурсах и т.д. Книга перемен по просьбе читателей приводит свой системный анализ.
СХОДСТВА
Непонимание противника как отправная точка
В случае России парадокс очевиден: страна, с которой веками существовали плотные связи — экономические, культурные, человеческие — оказалась в значительной степени неверно оценена. Близость создала иллюзию знания. Предполагалось, что значительная часть общества будет воспринимать происходящее как освобождение, а сопротивление окажется ограниченным. Инициаторы СВО предполагали, что российские военные колонны будут встречать цветами, а их встретили дронами.
Американская логика в отношении Ирана строилась по той же схеме, только там, где Россия переоценила степень лояльности, США переоценили степень хрупкости. Расчёт на то, что устранение высшего руководства страны и вооруженных сил автоматически приведёт к сбою системы, провалился. Предполагалось, что новое руководство будет стремиться к сделке — но сама природа иранской политической конструкции делает подобный сценарий крайне маловероятным (и КП об этом писала неоднократно).
В обоих случаях ошибка носит не тактический, а концептуальный характер. Противник рассматривается не как самостоятельная система с внутренней логикой, а как объект, реагирующий на внешнее давление по ожидаемому сценарию. Недооценены интересы широкого слоя элит и стойкость политической системы, ими выстроенной.
Разумеется, есть местные нюансы. Однако различия в масштабах, ресурсах, географии и культурах не отменяют общего — решение в обоих случаях принималось при искажённом понимании того, с чем именно предстоит столкнуться.
Цели и средства: две пропасти
Если первая ошибка — в понимании противника, то вторая — в соотношении целей и средств. И здесь сходство двух кампаний становится ещё более жёстким.
Российская СВО с самого начала опиралась на ограниченную группировку — по разным оценкам, порядка 180–200 тысяч человек. Для страны масштаба Украины этого объективно недостаточно, если речь идёт о контроле территории или принуждении к быстрой капитуляции. Уже на раннем этапе стало очевидно: Украина способна быстро мобилизоваться и создать численное преимущество. Изначально заложенный сценарий не соответствовал реальности.
Американский расчёт в отношении Ирана строился по той же логике недооценки, но в иной форме. Ставка делалась на дистанционную войну: авиационные удары, ограниченные операции спецназа, давление без развёртывания полноценной наземной кампании. Исторически подобные модели Штатами уже проверялись ковровыми бомбардировками — от Второй мировой до Вьетнама. И каждый раз упирались в один и тот же предел: противник несёт большие потери, но адаптируется, уходит вглубь, рассеивает инфраструктуру, переводит систему в режим выживания.
Ключевой изъян в том, что цели формулируются как стратегические (смена режима, перепрошивка идеологии), а средства подбираются ограниченные. Такой разрыв невозможно закрыть ни темпом, ни интенсивностью ударов.
Союзники: иллюзия и реальность
Третий сбой проявляется уже не внутри самой операции, а за её пределами — в том, как были оценены союзники: свои и чужие. И здесь ошибка оказывается не менее системной.
Российская ставка в начале строилась на двух предположениях. Первое — «глобальный Юг» в целом займёт благожелательную позицию. Второе — Запад, прежде всего Европа, окажется ограничен в возможностях: зависимость от энергоресурсов, внутренняя разобщённость и политическая инерция якобы не позволят оказать Украине масштабную помощь.
Реальность пошла по иной траектории. Поддержка со стороны стран вне западного блока оказалась фрагментарной и осторожной. А Европа и США, напротив, продемонстрировали высокий уровень поддержки техникой и боеприпасами, разведданными, финансами — в гораздо больших масштабах, чем предполагалось на старте. Даже после возвращения Трампа Европа делает, что может. Недавняя атака на ленинградские порты позволяет предположить, что дроны запускаются с территории Прибалтики даже без трансферта через Украину, а напрямую из Европы.
Американский расчёт в отношении Ирана, уже в логике администрации Трампа, повторяет ту же ошибку — но зеркально. Здесь переоценка касается собственных возможностей и недооценки политической субъектности союзников. Предполагалось, что коалиция в формате «США + Израиль» будет достаточной для достижения целей, а европейский фактор — второстепенным и по меньшей мере нейтральным.
Однако Европа повела себя не как пассивный участник, а как самостоятельный игрок: ограничения на использование баз на своей территории, запреты на пролёты, политические заявления европейских лидеров поставили Трампа в стратегическую изоляцию. Это создало ему дополнительные проблемы, в том числе на внутреннем политическом фронте США.
На противоположной стороне, напротив, формируется иная конфигурация. Иран не остаётся в одиночестве: косвенная поддержка, технологическое и разведывательное взаимодействие с крупными державами создают для него иную степень устойчивости, чем это предполагалось изначально. По сравнению с 12-дневной войной 2025 года иранские ракеты и дроны стали гораздо точнее и разрушительнее.
Ошибка в оценке международных раскладов приводит к тому, что операция, задуманная как коалиционная или, наоборот, как автономная, в реальности оказывается либо без достаточной опоры, либо перед неожиданно сильной коалицией противника.
РАЗЛИЧИЯ
Если сходства двух кампаний лежат в области системных ошибок, то различия обусловливают разные модели военных действий.
Ставка на «обезглавливание» vs ставка на системное давление
Американская логика в отношении Ирана изначально строится вокруг идеи устранения ключевых фигур, дестабилизации центра принятия решений, попытки «обрушить систему сверху». Российский сценарий разворачивался иначе: через военное давление на систему снизу.
При этом важный нюанс: в современных конфликтах устранение отдельных фигур далеко не всегда приводит к коллапсу. Если элита действует как коалиция, а поддержка на массовом уровне уже сформирована, система способна воспроизводить себя даже при потере отдельных элементов.
Отношение к эскалации: осторожность или напор
Российская модель с самого начала строилась на ограничении масштаба воздействия. Операция запускалась с расчётом на минимизацию разрушений, с оглядкой на политические и гуманитарные последствия, с попыткой удержаться в рамках «контролируемого конфликта».
За этим стояло предположение: конфликт можно удержать в ограниченном формате, не переходя к максимальным сценариям. Атака на ленинградские порты позволяет предположить, что дроны запускаются с территории Прибалтики даже без трансферта через Украину, а напрямую из Европы. Что в международном праве является casus belli для ответного удара. Но Москва в ответ ничего не делает.
Американская модель, напротив, предполагает более жёсткую логику давления — быстрые мощные удары, попытку ошеломить противника ничем не сдерживаемой силой.
В результате возникает разница в динамике:
- в одном случае — постепенное втягивание и растянутость решений;
- в другом — ставка на резкое изменение ситуации через силу.
Насколько оправдана та или иная модель — вопрос открытый. Но различие очевидно.
Внутренняя устойчивость решений
Осторожность всегда имеет цену. В российском случае ограничение эскалации сопровождалось периодами нерешительности и запаздывающих реакций на изменение ситуации.
Таким образом, противник получает время на адаптацию, наращивание ресурсов, расширение внешней поддержки. Конфликт перестаёт быть управляемым сценарием и превращается в затяжную систему взаимных ответов.
Американская стратегия, напротив, стремится минимизировать это «время на адаптацию», действуя на опережение. Но цена здесь другая — высокий риск просчёта и быстрого выхода ситуации за рамки контроля.
Уровень организации и технологическая готовность
Самое большое различие — в качестве исполнения, проистекающее из степени организации вооруженных сил и их командования.
Даже при стратегических ошибках американские операции демонстрируют высокий уровень тактической реализации: точные удары, координация, работа разведки, способность достигать конкретных целей в короткие сроки.
Российская кампания на старте, напротив, показала разрыв между замыслом и исполнением. Недооценка новых технологий, прежде всего роли дронов, уязвимость наступления колоннами, неподготовленность к современной войне.
И это ключевой момент: стратегия может быть спорной — но если она реализуется точно, она даёт результат на уровне операций. Если же проседает исполнение, даже ограниченные задачи становятся проблемой.
Если обобщить различия:
- США/Израиль действуют через жёсткое давление и высокую точность исполнения, но с риском стратегических просчётов;
- Россия действует через ограничение эскалации и более широкий охват, но с проблемами в скорости решений и качестве реализации.
ПЕРСПЕКТИВЫ
И главное: две кампании имеют разную политическую значимость — а значит, и разную логику будущего.
Разный уровень стратегической важности
Украина для России — это не внешний контур, а непосредственная зона безопасности, истории и будущего. География здесь превращается в фактор неизбежности: от исхода зависит не только внешняя политика, но и внутренняя устойчивость системы.
Иран для США — важен, но иначе. Это узел в более широкой конструкции: энергетика, Ормузский пролив, баланс сил на Ближнем Востоке, будущее петродоллара. Однако в рамках новой американской логики с фокусом на собственное полушарие и внутреннюю перестройку эта значимость уже не носит экзистенциального характера.
Главной целью операции в Иране ставилось возвращение к петродоллару. Отсылаем читателя к материалу о сделке Киссинджера с нефтяными монархиями, по которой вся нефть продавалась за доллары, что позволило Америке сохранить доллар в качестве мировой валюты даже после отказа от привязки своей валюты к золоту (фактически — дефолта). Положительный результат операции в Иране помог бы американской валюте оставаться на плаву еще какое-то время. Но если не получится – и ладно.
Отсюда и ключевое различие:
— для России это конфликт, из которого нельзя просто так «выйти»;
— для США — конфликт, от которого теоретически можно дистанцироваться.
Внутреннее давление и пределы манёвра
Американская система быстро реагирует на непопулярные решения. Конфликт с Ираном с самого начала сталкивается с внутренним сопротивлением — и политическим, и общественным. Это ограничивает пространство для длительной эскалации.
Российская ситуация иная. Общество прошло длительный этап подготовки — от 2014 к 2022 году. На старте это дало эффект консолидации и даже определённого энтузиазма.
Сейчас он снижается, но трансформируется не в протест, а в терпимость к длительному конфликту. Это создаёт другой тип устойчивости: не через поддержку, а через принятие неизбежности.
Фактор времени
У США в подобных операциях горизонт короткий. Политический цикл, давление элит, медийная среда — всё это требует быстрого результата. Отсюда логика «сделки за недели», попытка зафиксировать результат и выйти.
У России горизонт длиннее. Даже при росте внутреннего напряжения система допускает продолжение конфликта во времени.
И это принципиально меняет динамику:
- США ищут быстрый исход;
- Россия может позволить себе долгий процесс.
Роль третьих игроков
Для США и Ирана ключевым дополнительным фактором становится Израиль. Его интерес к продолжению конфликта значительно выше, чем у самих США. Это создаёт ситуацию, в которой инициатива может смещаться: даже при попытке Вашингтона снизить вовлечённость, давление на продолжение конфликта сохраняется.
При этом возникает риск: без прямой и полной поддержки Вашингтона Тель-Авив оказывается в более уязвимой позиции, чем это предполагалось на старте.
В российском кейсе подобного «внешнего драйвера» нет. Конфликт определяется в первую очередь собственной логикой и прямым противостоянием сторон.
Устойчивость и пределы
Финальный вопрос — не в том, кто прав или кто ошибся, а в том, кто может дольше выдерживать последствия своих решений.
– США могут позволить себе остановиться, зафиксировать результат и перераспределить внимание.
– Россия такой возможности практически не имеет: цена выхода без результата слишком высока.
Итог
Поэтому траектории расходятся:
— американская линия — попытка в сжатые сроки добиться результата или выйти, минимизируя издержки;
— российская — движение в долгом конфликте, где время становится таким же ресурсом, как армия и экономика.
